«С любовью — Ваш Ашимов»

Легендой казахского театра и кино, актером Асанали Ашимовым были написаны мемуары «С любовью — Ваш Ашимов» (2009 г.), где он рассказывает о своем детстве и юности, о карьере, о трудностях профессии, о близких людях, о природе любви и женщинах, оставивших след в его жизни, об актерах и режиссерах, с которыми ему приходилось работать.

Некоторые фрагменты книги предлагаем вашему вниманию.

Сын двух матерей

Когда я оглядываюсь на прожитую жизнь, то вижу, что радости в ней все-таки было больше, чем горя. Я рос без отца, но обласканный любовью двух матерей и заботой дяди Касыма - младшего брата отца - никогда не чувствовал себя сиротой.

В зрелой жизни у меня тоже был надежный тыл. Любящая жена, мать, сыновья, друзья, успех в работе... Я, казалось, готов был горы свернуть, жизнь была полна красок.

...Мои предки жили поначалу в Западном Казахстане, а затем в поисках более сытной жизни перекочевали через Кзыл-Орду в Джезказган, где и родился мой отец Ашим. В 30-х годах прошлого века часть моих родственников, спасаясь от голода, перекочевала в Узбекистан, а часть - в Джамбулскую область. Я родился по дороге туда - в Келесском районе Южно-Казахстанской области.

В Джамбулской области мои родичи основали целый район - Сарысуский. В доме, где кроме нашей жила еще и семья старшего брата отца -Алжана-коке, а позже и среднего, переехавшего из Узбекистана, была всего одна комната. Но нам не было тесно, наоборот, - тепло и уютно.

Недавно я поставил общий памятник двум своим матерям в пантеоне мавзолея святого Карабуры, что в Сузакском районе Южно-Казахстанской области.

Апа - мамой - я называл жену старшего брата отца - Алтынгуль. Она родила то ли шестерых, то ли семерых детей, но все они почему-то умирали в младенчестве.

А у казахов принято отдавать первенцев деду и бабке или же бездетным родственникам. Так я и мой двоюродный брат Аскарали стали считаться сыновьями Алтынгуль-апа.

Свою названую мать я боготворил. Она прощала мне шалости, у нее я находил защиту, если разгневанная родная мать пыталась меня наказать. Когда мне пришлось жить в интернате, то, бывало, всю неделю собирал для нее конфеты-подушечки, которые выдавали к завтраку. Апа радовалась им как ребенок. «Айналайын»,

- ласково говорила она и тут же скармливала конфеты мне.

Моя любовь к родной матери была смешана с жалостью. Она относилась к Алтынгуль-апе, которая была значительно старше ее, почтительно и никогда не прекословила ей, а меня, следуя давним народным традициям не обращаться к сыну старших родственников по имени, называла бала. Но женщины все же ревновали меня друг к другу. Чувствуя это, я старался подходить к матери, только когда мы оставались наедине. При этом я ее никак не называл. Ни апа, ни тяте, ни даже по имени - Тажихан. И, помню, всякий раз испытывал мучительное волнение, когда нужно было зачем-нибудь обратиться к ней. Бывало, глядя куда-то в сторону, я говорил: «Сегодня вернусь поздно, пойду смотреть кино в соседнем колхозе».

Первый раз я назвал ее мамой, когда она умирала. Она, словно не веря своим ушам, посмотрела на меня долгим изумленным взглядом.

Уже после ее смерти я понял, что мать жила только мною и только ради меня. Немногословная, она не высказывала своих чувств, мы с ней вообще очень мало разговаривали, разве что порой перекидывались парой шуток. Ее выдавали глаза. Они у нее блестели от радости, когда она смотрела на меня. Встречая меня из командировок, целовала мне руки - а в лицо, лоб или голову не смела. Глубоко набожная, мать свято верила, что Алтынгуль-апа, которая смотрит на нас с небес, это может не понравиться.

Мне вспоминается такой трогательный случай. Рано утром мы с сыном собираемся в командировку. Я - куда-то по республике, Саги уезжал на съемки в Белоруссию. И вот две матери провожают нас. Жена хлопочет возле Саги. Обнимая его, напоминает: кушай вовремя, одевайся теплее. И то же самое я слышу от своей матери. Держа меня, уже седого мужчину, за руку, она несмело упрашивает: береги себя, сынок.

Умирая, мать показала окружающим ее родственницам средний палец. Этот жест у казахов говорит о многом. Тем самым мать наказывала: он у меня не только единственный, он - «ортан колдай жiгiт», то есть всем джигитам - джигит, берегите его.

Женское воспитание, вернее, та свобода, которую предоставляли мне мать и Алтынгуль-апа, пошли только на пользу. Я рано научился принимать самостоятельные решения. Грех так говорить, но иногда я думаю: может, и хорошо, что у меня не было отца. Вернись он с фронта, никогда не пустил бы меня в актеры: эту профессию в ауле не уважали.

Я баловень судьбы?

Мне нередко задают вопрос: верю ли я в Бога? Отвечаю так: поскольку мне с детства внушали, что Его нет, то не могу же я в один день стать глубоко набожным человеком. Но я верю, что у каждого из нас есть свой бог и свои проводники судьбы. Для меня это Шакен Айманов и народная артистка СССР Сабира Майканова, младший брат отца, дядя Касым, а еще Ыскак Прадар, дед по отцовской линии. Он, говорят, непоколебимо верил во Всевышнего, был чист душой и помыслами, ходил всегда в белоснежной одежде. Звание Прадар - святой - дал ему народ.

Он умер, когда мне было пять лет. И вот по какой причине. В годы войны в нашем колхозе, чтобы обеспечивать фронт мясом, построили свиноферму. Однажды дед, взяв медный кумган с водой, вышел по нужде на улицу. И надо ж такому случиться - во двор ворвался визжащий поросенок. Кумган выпал из рук деда, он едва не лишился чувств. Зайдя в дом, Ыскак Прадар упал на колени и взмолился Всевышнему, чтобы тот забрал его с этой грешной земли, где у самого дома бродят грязные чудища. А потом слег, и через три дня его не стало. Когда выносили тело, стоял яркий июльский день, степь изнывала от зноя - дождей не было несколько месяцев (так бывает в наших краях). И вдруг на небе появились белые облака, и, к изумлению аулчан, хлынул ливень. Он шел недолго - всего секунд пять. Люди сказали после этого, что Бог принял Ыскака Прадара на небесах.

Мне было лет семь или восемь, когда на жайляу со мной произошел удивительный случай. Встречая вечером вернувшуюся с пастбища отару, я не обнаружил одну из коз. Пошел искать ее в степи. Вдруг пропавшая коза неожиданно возникла передо мной. Но как ни пытался ее догнать, расстояние все не уменьшалось. Когда мы приблизились к аулу, коза ... исчезла. Каково же было мое удивление, когда, вернувшись домой, я обнаружил «пропавшую» в загоне. Объяснения этому случаю не могу найти до сих пор. Думаю, в ее образе мне явился дух Ыскака Прадара. В пору моего детства степь кишмя кишела змеями и каракуртами. Видимо, оберегая от их укуса, он, мой добрый дух, уводил меня в безопасную сторону.

Теплое дыхание своего деда я чувствую постоянно. Ыскак Прадар успокаивает меня, когда я, волнуясь, готовлюсь выйти на сцену, он был рядом, когда в Баянауле отмечалось 90-летие Шакена Айманова. Обратно мы с супругой Багдат возвращались в одной машине с Бибигуль Тулегеновой. Привал сделали через два часа у родника. Потом ни с того ни с сего меня почему-то пересадили в другую машину. А через пять минут случилась авария. Все отделались легким испугом, но, думаю, останься я рядом с водителем первой машины, все закончилось бы гораздо плачевнее.

Удачная женитьба на Багдат - моей нынешней супруге - и то, что 19 января 2008 года у меня родился сын Асанали, лучшее мое творение, - это все покровительство моего незабвенного деда. Три года назад у себя на родине, в Жаилме, в знак благодарности деду, который стал ангелом-хранителем, не дающим угаснуть нашему роду, я построил мечеть. Она так и называется - мечеть Ыскака Прадара. Это святое строение похоже на оазис среди песков. Кругом из скважин бьет соленая вода, а я во дворе мечети выкопал колодец с хорошей пресной водой, посадил розы и, на радость детишкам, невиданное в тех краях дерево - елку.

На открытие мечети, а было это 8 мая - в день моего рождения, я пригласил гостей со всего Казахстана. Когда аким района закончил свою вступительную речь, на ослепительно сияющем небе появилась радуга, которая полудугой окружала солнце. Я сам, да и мои гости тоже, восприняли это как явление аруаха. Ыскак Прадар словно одобрял меня. Предсказательница из Шымкента, присутствовавшая на церемонии, сказала, что видела во дворе старика в белоснежной одежде, который вел за руку маленького мальчика. А через два года и восемь месяцев на свет появился Асанали-младший.

Был я когда-то неуклюж, стеснителен, неловок

Эти слова - «Везет человеку!» - я слышу постоянно. Но за славу, за известность, за успех на сцене и в жизни я платил бессонными ночами и слезами. Не единожды мое имя за глаза пытались смешать с грязью, хотя в глаза никто из моих недругов не упрекнет меня в том, что я кого-то предал или оболгал, потому что этого не было никогда.

Я сыграл на сцене Ауэзовского театра около 30 ролей, но в 18 лет ни о какой актерской профессии не то что не помышлял - даже не знал таких слов, как «театр» или «филармония». Все мои познания в культуре ограничивались фильмами «Чапаев» и «Амангельды», которые я смотрел по десятку раз. Для этого я, босоногий подросток, шел пешком в соседние колхозы. И каждый раз молил Бога, чтобы Чапаев и Амангельды остались живыми! Каково же было мое удивление, когда я увидел «живого» Амангельды в театре! Я был до того простодушен, что до встречи с Елубаем Умурзаковым не воспринимал его как актера. Это был Амангельды - святой, с моей точки зрения, человек. И - точка!

На актерский факультет консерватории я поступил без любви и без желания - в общем, вынужденно-случайно. Как и все наши аулчане, считал актеров легкомысленными, крайне распущенными людьми. Поэтому года три даже стеснялся говорить в ауле, где учусь. Любовь к профессии пришла после встречи с корифеями казахской сцены - Калибеком Куанышбаевым, Серке Кожамкуловым, Идрисом Ногайбаевым, Рахилей Койшибаевой, Сабирой Майкановой, Шакеном Аймановым... Меня потрясла их образованность и интеллигентность!

Сам-то я в те годы был неловок, неуклюж, по-деревенски стеснителен. Никто мне не предлагал тогда играть героев-любовников. Начинал я с «фундамента», то есть с массовок. И слава богу! Иначе, наверное, не был тем, кто есть сегодня. Это было бы равносильно попытке начать строить дом с крыши. Так было с Сергеем Гурзо. Он в 22 года стал лауреатом Сталинской премии за роль Сергея Тюленина в фильме «Молодая гвардия», не выдержал славы и рано исчерпал себя творчески. Зато Михаил Ульянов и Иннокентий Смоктуновский, начинавшие в провинциальных театрах, были подготовлены к славе, которая обрушилась на них уже в зрелые годы. Так и я: поставь мне сейчас хоть десять памятников из золота или вдруг облей ушатом грязи - все выдержу и инфаркта уже не получу.

Лучшими учителями были мои собственные ошибки и неудачи. Бывало, снимаясь в кино, я завидовал даже осветителям. «Счастливчики,-думал я про них, мучительно выстраивая роль. - Вы можете смеяться надо мной, беспомощным неумехой, потому что видите, что у меня ничего не получается».

Первой моей самостоятельной работой на сцене была роль во втором составе трагедии «Абай». Я играл Айдара, ученика поэта. Когда режиссер постановки Азербайжан Мамбетов скомандовал: «Давай, выходи!» - актеры встретили мое появление на сцене смехом. Смеяться было над чем! От того, что я не знал, куда девать руки и ноги, у меня, кажется, и мысли одеревенели. Но больше всего смущала партнерша. Шолпан Жандарбекова годилась мне в матери, но в спектакле она играла мою возлюбленную. Несмотря на ее уговоры: «Мы же с тобой всего лишь партнеры!» - я не знал, как сказать ей слово «люблю».

«Я вам еще покажу, кто есть кто», - пообещал я мысленно труппе, которую в тот момент ненавидел. Смех старших коллег так подстегнул меня, что дальше я работал над ролью как проклятый да еще успевал бегать вечерами в театр (он тогда был объединенным) на спектакли и русской, и казахской труппы. И зритель принял моего Айдара! Маленький успех окрылил. Так начинался мой роман с театром - с упрямства, настырного желания постичь все его секреты. Любовь к нему входила в мою жизнь постепенно вместе с первыми поощрительными, а потом уже бурными, идущими от сердца аплодисментами зрителей.

Мои университеты

Человек-глыба (Мухтар Ауэзов)

Сентябрь 1955 года. Я, новоиспеченный студент актерского факультета консерватории, пришел в театр на спектакль «Енлик-Кебек». Закончился первый акт, в зале зажегся свет и вдруг - как удар электрическим током! Откуда-то с первых рядов идет Мухтар Ауэзов. Я его сразу узнал по белому шелковому кителю и кудрявым волосам. Я раскрыл глаза, рот и, кажется, чуть не потерял сознание. Этот энциклопедист, одна биография которого - учебник истории, в двух шагах от меня! Его романом «Путь Абая» мы зачитывались, не уставая поражаться каждому повороту судьбы, откровениям этой непостижимой души. Ауэзов был для меня мудрецом, способным понять абсолютно все и все на свете знающим. Но до этой встречи мне казалось, что такие, как Ауэзов, как легендарный батыр Бауыржан Момышулы, которого на фронте не брали пули, - небожители, и уж встретить их там, где ходят простые смертные, невозможно.

Писатель вообще-то был среднего роста, но мне показалось, что рядом проходит человек-глыба. Полупарализованный, едва переставляя ноги, я двинулся за ним. Ауэзов погулял в фойе, с первым же звонком вернулся в зал и тихо сел на свое место.

Этот день стал переломным в моей жизни. С того момента начался переход от деятельного невежества к свету знаний, от болванизма к интеллекту. Я жадно глотал книги, оценивающе присматривался к окружающим, стараясь взять от них лучшее и избавиться от своих грубоватых аульных замашек.

Мне и во сне не могло привидеться, что когда-нибудь буду общаться и даже сидеть за одним столом с такими людьми, как Ауэзов. «Мне хотя бы зацепиться в этом сказочном городе, где живут они», - мечтал я и интуитивно чувствовал, что достичь этого поможет только упорный, неустанный труд.

Основоположники казахского национального театра

Калибек Куанышбаев, Серке Кожамкулов, Елубай Умурзаков

В юности я бесконечно удивлялся. Не будь того колоссального любопытства, стремления докопаться до сути, я бы не дозрел до сегодняшнего своего состояния. Мне кажется, я физически ощущал, как взрываются клетки мозга, впитывая новые знания. Это сегодня меня трудно удивить, самое большее, на что хватает эмоций, так это сказать ничего не выражающим голосом: «Да? Ну, может быть», а тогда с наивностью провинциала на любой новый факт я отзывался восторженным: «Да что вы говорите?! Это правда?!».

Думаю, что такая любознательность и жадное познание мира были присущи всем степнякам, ставшим потом известными не только у себя в республике. Тот же Шакен Айманов, который на всех производил впечатление замечательно образованного и начитанного человека (он в самом деле знал мировую классику так, что свободно цитировал наизусть страницы текста) и который на равных общался со знаменитостями планетарного масштаба, тоже уроженец аула и тоже сын простых родителей, никаких университетов не заканчивал.

На пути к познанию реальной жизни и театра кроме Шакена Айманова, который был и остался для меня Учителем, я успел застать великих «стариков» казахской сцены - Калибека Куанышбаева, Серке Кожамкулова, Елубая Умурзакова... Я учился у них человеческому такту, в общении с ними постигал «народные» университеты, глядя на них, понимал, что такое настоящая мужская дружба. Меня потрясало их отношение друг к другу - только на «вы», и никакого прилюдного выяснения отношений. Балагурство эксцентрика Умурзакова, например, не нравилось флегматику Кожамкулову, он, случалось, недовольно морщился, но при этом никогда не одергивал друга. Зато других, если те переходили границы, мгновенно ставил на место. Однажды мы с ним шли по улице. И вдруг к нему чуть не с объятиями кинулся какой-то прохожий: «Здравствуйте, Сер-ara! Как поживаете?!». «Какое твое дело!» - гневно стукнув тростью об асфальт, ответил покоробленный такой бесцеремонностью старый актер.

Был он пунктуальнейшим человеком. Если мы знали, что приглашены на одно мероприятие с Cep-ага, то, не дай бог, опоздать! Памятливый старик, он сразу мог и не сказать ничего, но позже обязательно припоминал. Однажды Сер-ага опоздал на репетицию, чего с ним прежде не бывало никогда. Расстроенный, он упал на колени перед завтруппой: «Карас, прости меня, старого! Ах я дурак! Как я мог забыть про репетицию!». Делал он это совершено искренне, но мы втихомолку посмеивались. Никому из нас и в голову не пришло бы так мучительно переживать и каяться из-за такого проступка.

Кожамкулов называл меня в хорошие минуты Ашимовским, а если ему что-то не нравилось, не разговаривал вообще. Когда я ставил «Ревизора»

- свой первый спектакль, то не дал ему роли. Он не вписывался в подобранный мною актерский состав, хотя роль Земляники Cep-ага играл уже около четырех десятков лет. «Ну, репетируй пока,

- сказал он мне как-то. - Я приду потом».

За неделю до премьеры он объявил, что завтра придет репетировать.

Возразить ему я не посмел и просидел всю ночь - переписывал для него роль Земляники. А вдруг, думаю, забыл старик некоторые моменты, все-таки немало лет.

Я пришел в театр раньше всех, а Сер-ага уже сидит в репетиционном зале. Протянул ему тетрадь с текстом, но он отложил ее в сторону: Кожамкулов знал роль назубок.

Другие актеры работали в его присутствии напряженно. Все знали крутой и прямолинейный нрав острого на язык старика. Он мог так обрезать, что дыхание перехватывало. Когда ему, например, не понравилось мое режиссерское замечание кому-то из актеров, он стукнул кулаком по подлокотнику кресла: «Ты на себя посмотри! Не кривляйся, ты не мартышка. Веди себя достойно».

Я снимаю шляпу перед ним за его смелость. Ныне, боясь нажить врагов, редко кто отважится делать замечания молодым коллегам столь открытым текстом. Я, например, если игра партнеров меня не устраивает, говорю так: ты бы в этом месте чуть-чуть поработал над собой.

То, что молодые актеры - партнеры по «Ревизору» - боялись Кожамкулова как огня, отвечало замыслу спектакля. Его героя, склочника и анонимщика Землянику, окружающие и на самом деле опасались.

Оказалось, что Сер-ara играл в моем спектакле свой последний выход на сцену. Вскоре он слег, чтобы уже не встать.

Эти великие старики, которые нигде не учились театральному искусству, очень любили Шакена Айманова. Для сыбага, доли от зимнего согума, оставляли ему лучшие куски. Думаю, не из-за того, что он их всех снимал в своих картинах. Они признавали его первенство, ведь Шакен-ага, выйдя из тех же кругов, что и они, сумел стать не только большим актером, но и европейски образованным человеком, который мог достойно представлять национальное искусство на уровне не только республики. Елубай Умурзаков, умирая, попросил похоронить его рядом с Шакеном Кенжетаевичем.

Настольной книгой народного артиста СССР Калибека Куанышбаева, которого Шакен Айманов считал своим учителем (у них на самом деле были очень схожие сценические манеры), был сборник стихов и переводов Абая. Практически не имеющий за плечами никакой школы, едва научившийся читать и ставить свою подпись, Калибек-ага обращался к Абаю, чтобы узнать, кем же был неизвестный ему доселе Шекспир или другой западный классик, чьих героев ему предстояло играть. Читал он как первоклассник - по слогам, на каждую страницу уходило по полчаса, но при этом умудрился создать пьесу «Шаншарлар» (о судьбе одного из казахских родов).

Роли свои он учил на слух, но отца той же Катарины в «Укрощении строптивой» Куанышбаев играл так, что не поверить в происходящее на сцене было невозможно -настолько естественными были и слова, и жесты. Зритель словно попадал под гипноз, он яростно аплодировал, даже когда актер делал паузу.

Внешне обычный старик-казах, Калеке и сам не осознавал, насколько был велик как актер. Он не играл роль - он жил на сцене! Я сам был свидетелем того, как Куанышбаев входил в образ. В трагедии «Акан-cepi- Актокты» он играл немого палуана Мылкау, а я - в массовке. И вот глаза актера-самородка наполняются слезами, прожилки краснеют, лицо искажается мукой, когда он, засунув большой палец в рот, пытается что-то сказать... Зритель рыдает, мы, актеры массовки, всхлипываем.

Калеке называли человеком-театром, а начинал-то он скоморохом с Кояндинской ярмарки, где выступал вместе со знаменитой певицей Майрой, поэтом Исой Байзаковым, палуаном Хаджи Муканом. Его учителем был легендарный Жынды Омар, которого многие ошибочно считают вымышленным персонажем типа Ходжи Насреддина или Алдара Косе.

В литературе, повторюсь, он признавал только Абая. Мне кажется, случись их встреча в жизни, им обоим не было бы скучно друг с другом. Калеке создал образ Абая и в кино (фильм «Песни Абая»), и в театре, а потом пошел еще выше -сыграл в театре Кунанбая, отца Абая. Он считал, и я так считаю тоже, что отец гения был не менее велик, чем его сын. Мухтар Ауэзов, в рамках советской идеологии представивший в своем романе Кунанбая степным тираном, говорил, оказывается, позже, что он в долгу перед отцом Абая.

Мудрец и философ, Кунанбай пользовался в народе громадным авторитетом. Абай - это плод отцовских генов и воспитания. Рассказывают, что когда у Абая вышел в Казани первый сборник его стихов, он шутливо похвастался отцу: «Ага, теперь я, наверное, перешагнул вас». Одноглазый Кунанбай ответил: «Сын мой, для того, чтобы так говорить, роди сначала такого сына, как Абай». 

Я напомнил об этом с одной только целью - ярче показать и оттенить личность Калибека Куанышбаева. Этот блестящий актер долго болел перед смертью. Всем, кто заходил его проведать, он передавал одну просьбу: если увидите Шакена, скажите, что жду его. Айманов, очень занятой человек, все никак не мог выбрать час, чтобы вырваться со съемочной площадки и прийти к другу. И вот однажды все-таки пришел. Калибек был уже очень плох. Увидев, наконец, того, кого он так долго ждал, отвернулся к стене. У Шакена Кенжетаевича, как он вспоминал потом, сердце сжалось при виде умирающего друга, но, чтобы приободрить его, завелся с порога: «Ну что ты разлегся, старик?! Ты только притворяешься, что болен. А ну вставай, будем играть в карты. Деньги есть?».

Калеке повернулся, медленно, с усилием поднял руку и скрутил фигу. Через пять минут его не стало. Это была его последняя шутка. Типа - какие деньги? Жизнь закончилась! Сам того не ведая, мастер-самородок повторил Лопе де Вега. Великий драматург, как гласит легенда, за минуту до смерти, смеясь, воскликнул: «Финита ля комедия!».

...Моему поколению актеров повезло. Успев застать на сцене родоначальников казахского театра, мы жадно учились у этих степных академиков. Говорю о них и невольно хочется опровергнуть Станиславского, который сказал, что «талантами не рождаются, талантами становятся». Талант, если судить по ним, -загадочное и мистическое явление. Ведь тот же Шакен-ага приводил в изумление весь аул, когда, играя с другими детьми, вдруг хватал лежащую на земле палку и, наигрывая на ней, как на домбре, пел и плакал. «Что нужно этому мальцу? Почему он плачет?» - спрашивали друг у друга люди, зачарованно слушая мальчика.

Мне вспоминается рассказанный кем-то из друзей случай, связанный с драматургом Игорем Савиным. Получив стипендию, группа студентов сценарного факультета ВГИКа, в которой был и Савин, отправилась в ресторан. За одним из соседних столов сидел мужчина, чье лицо показалось им смутно знакомым. В самый разгар споров о литературе к ним подошел официант: «Михаил Александрович просит вас к своему столу». От вопроса: «А кто это?» официант, похоже, рассвирепел. «Шолохов!» - сверкнул он глазами.

Когда студенты оказались за его столом, писатель спросил, что они делают в Москве. «Учимся на сценаристов и драматургов». «А разве этому учат? Писать - это ведь дар свыше», - изумился Шолохов. Заметив, что студенты приготовились к спору, он сгладил разговор: «Ладно, оставим эту тему. Давайте лучше выпьем за вас». А затем, быстро собравшись, ушел. При этом, как выяснилось, он расплатился за всех - и за себя, и за студентов.

Мать театра

Сабира Майканова

Особые отношения связывали меня с Сабирой Майкановой. Мы с ней из одних краев, она дружила с моей матерью, а меня называла братишкой.

Будучи на сцене серьезной драматической актрисой, в жизни она была воистину ходячим анекдотом. Благодаря своей кристальной честности и порядочности она 19 лет пробыла парторгом Театра имени Ауэзова. Но поскольку русским языком Сабира-апай владела плохо, партсобрания порой превращались в комедию.

Читая однажды с трибуны написанный для нее кем-то доклад, она вдруг запнулась и ... заявила о своем несогласии с «собственным» текстом, а потом сняла очки и продолжила: «Это, дорогие товарищи, не мое винО».

Или как-то на собрании разбирали по заявлению жены поведение завхоза, который тайком встречался с костюмершей. В свою защиту завхоз заявил, что он импотент. Так и сказал:

- У меня не стоит!

Разгоряченная секретарь парторганизации крикнула в ответ:

- Ты врешь! У тебя стоит!

Призвать к супружеской верности аморального завхоза после этого не было уже никакой возможности: коммунисты рыдали от смеха.

Она не боялась быть смешной, потому что могла найти достойный выход из любой ситуации. Однажды наша актерская бригада гастролировала в Сузакском районе Южно-Казахстанской области. В те годы был обычай торжественно провожать актеров от границы одного совхоза до границы другого. На их стыке объединялись два дастархана, и шел большой пир. Сабира-апай, знавшая толк в хорошей еде, настолько плотно перекусила еще до проводов, что расстегнула пуговицу на юбке. Выходя из машины, она об этом позабыла. Первый тост по старшинству предоставили ей. Говорила она долго и красиво. Поскольку дыхание у актеров хорошо поставлено, между вдохами и выдохами юбка постепенно сползала к земле. Ануар Молдабеков зашептал мне на ухо: «Асеке. что делать? Я боюсь подходить к ней, идите вы». Я попытался шепнуть Сабире-апай, что она стоит без юбки. «Отойди!» - отмахнулась актриса. Я подошел с другой стороны, она опять отмахнулась: «Не мешай мне говорить тост». Хозяева, надо отдать им должное, сделали вид, что ничего не случилось.

Наконец Сабира-апай закончила говорить, нагнулась к дастархану. «Ой, бай, - спохватилась она, обнаружив, что стоит в одной нижней юбке, и, как ни в чем не бывало, перешагнула через упавшую часть туалета: - Вы же все здесь мои дети, не обращайте внимания». С той поры холм, с которого Сабира Майканова произносила тост, в Сузакском районе называют «Сабира апайдын юбкасы тускен тобесi - «Холм, где упала юбка Сабиры-апай».

Она никогда не вела закулисных разговоров, все, что думала о людях, выдавала прямо в лицо. У многих остался в памяти случай, связанный с приездом в Алма-Ату на гастроли в 1983 году Московского театра имени Вахтангова - побратима Театра имени Ауэзова. Некоторые наши народные артистки втихомолку добивались, чтобы Сабиры Майкановой на банкете в честь приезда московских коллег не было. Официальный аргумент при этом был такой: она нас всех своим смешным русским оконфузит, но настоящая причина, конечно, была в другом - Сабира-апай на таких мероприятиях легко затмевала всех.

- Ай, шырагым, - отвечала она на замечания молодых коллег, - зачем мне рисоваться, если и так все складно получается.

И, произнося речи на партийных собраниях, продолжала говорить: «Спасибу, товарищу М...в. Вы сделал большому делу».

Так вот, на банкете, посвященном приезду московских коллег, Сабира-апай появилась очень нарядной - в красном бархатном платье, с замысловатой прической. Азербайжан Мамбетов усадил ее на почетное место рядом с Ульяновым, Максаковой, Целиковской, Яковлевым, Борисовой...

Затем он торжественно объявил. «Слово предоставляется матери нашего театра, народной артистке СССР, дорогой Сабире-апай». Несколько актрис, видимо, боясь не выдержать очередной триумф соперницы, после этих слов покинули зал. Когда Майканова, обращаясь к главному режиссеру вахтанговцев Евгению Симонову, без всяких церемоний заявила: «Ай, Симонову!» - москвичи зааплодировали.

- Я твоего отцу хорошо зналу, - продолжала актриса (Рубен Симонов, народный артист СССР, в свое время был главным режиссером Театра имени Вахтангова). - Тоже был великий режиссеру, ты на него похожу.

Ее слова сопровождались непрерывными аплодисментами актеров двух театров. При этом время от времени Майканова бросала в нашу сторону реплики на родном языке. Кинув, например, мимолетный взгляд на Михаила Ульянова, замечала: «Выпил он уже, что ли? Что-то лицо у него слишком красное». Но самое главное ожидало слушателей впереди: Сабира-апай стала оценивать актерскую игру москвичей.

- Ай, Симонову, - вновь обратилась она к главному режиссеру «вахтанговки». - Почему не даете званию моему подругу Целиковскому и Пашкову?

При этих словах обе именитые актрисы, к которым уже стали относиться как к списанным в тираж, заволновались. А Майканова продолжала: «Когда Ульянову с Борисову играли в «Иркутской истории», какая была пара!».

Актриса попала в точку: в самом вахтанговском театре редко уже вспоминали спектакль, где играли эти актеры. А Сабира-апай переходила к Лановому:

- Когда Василию Лановому игралу в фильме «Аттестат зрелости», он был совсем мальчику, а сейчас кто? Лауреату Ленинской премии!

Василий Лановой встал во весь свой немалый рост и, склонившись, поцеловал актрисе руку: «Никто уже не вспоминает мою первую роль. Все думают, что начинал я с Павки Корчагина. Сабира-апай, вы действительно мать театра - мудрая, зоркая и знающая наше искусство».

Да, Сабира-апай подчас бывала по-детски наивной, смешной, абсолютно не приспособленной в быту, но при этом обладала принципиальностью и чутким, подлинно материнским сердцем. Однажды секретарей парткомов алматинских театров пригласили на прием к первому секретарю ЦК Компартии Казахстана. На выступления отводилось по 15 минут. Регламент не соблюла лишь Сабира Майканова. Через 20 минут ее попытались было остановить, но Кунаев поднял руку: Тихо!

В общем, Сабира-апай выступала 45 минут. А потом ее еще долго цитировал Д. Кунаев.

Мы часто по привычке говорим «мировоззрение», хотя у многих оно ограничено стенами собственной квартиры, то есть это не «миро...», а «квартировоззрение». А Сабира-апай - не квартирного масштаба личность. У нее потолок был выше неба.

За себя и свою семью она не умела хлопотать, но в театре благодаря ей были сохранены многие молодые семьи, оказавшиеся на грани развода, а уж как она выбивала нам квартиры! Как-то я пожаловался, что нам тесно впятером в полуторке. Ничего не ответив, она в один прекрасный день взяла себе в подмогу академика Смета Кенесбаева и пошла с ним на прием к Есену Дуйсенову - главе города. Вскоре я получил трехкомнатную квартиру в центре.

Очень жаль, что на доме, где она жила, нет даже мемориальной доски - некому оказалось похлопотать об увековечивании памяти Сабиры-апай. А ведь ее Толганай в «Материнском поле» восхищалась даже спесивая театральная Москва. Она создавала образ своей героини крупными мазками, психологические переживания сочетая с трагизмом. «Материнское попе» с ее участием шло на сцене Театра имени Ауэзова больше 30 лет, но, как признавались театралы, сколько бы они ни смотрели этот спектакль, всегда хотелось увидеть его еще раз. «Материнское поле» стоило того: зрительный зал всхлипывал, и даже мы, занятые в массовке актеры, не сдерживали слез, когда Майканова-Толгонай, прижав к груди шапку сына, рыдает, упав на рельсы. Трагизм она передавала не ахами и охами, а мощным внутренним дыханием. Такое я встречал только у нее.

Вообще она была мастером раскрытия диалога при помощи специфических междометий казахского языка - эу, бей... Звуки эти непереводимы, могут обозначать все, что угодно. Умение пользоваться ими с уходом великих основателей казахского театра - Шакена Айманова, Сейфуллы Тельгараева, Камала Кармысова и, конечно, Сабиры-апай - исчезло с нашей сцены, равно как и крупные женские образы, которые умела создавать эта непревзойденная актриса. Другие тоже играют выразительно, ярко, но это уже не то... Другая игра.

У моего покойного друга, народного артиста Райымбека Сейтметова, который был в «Материнском поле» Жайнаком, младшим сыном Толганай, влажнели глаза, когда он рассказывал о ней: «Сабира-апай прижимает мою голову к груди, и я ощущаю теплоту и запах моей матушки. И мне хочется плакать».

Дважды за эту роль ее выдвигали на Ленинскую премию. Но в первый раз отложили в долгий ящик, а во второй - просто не дали.

Актер - это звучит гордо

С ностальгией вспоминаю советские времена. Жил я тогда, конечно, беднее, чем сейчас, зато было много творчества, а театр воспринимался народом поистине как храм искусства. От нынешнего же фамильярного отношения к актерам меня порой просто выворачивает. Так не должно быть! Это кощунство, что известная певица (я сам тому свидетель) за вечер побывала на трех свадьбах, где продавала пару своих песен за полторы тысячи долларов. Пьяные гости тянулись к ней с бокалами....

А ведь раньше ставился вопрос об увольнении, если актер выходил в зрительный зал без грима. Как бы ни сводило желудок от голода, мы не имели права ходить в буфет во время антрактов. Зритель нас ловил у служебного входа, чтобы взять автограф.

Говорят, что жизнь - это борьба. Я бы уточнил: борьба с самим собой - со своей жадностью, любовью к праздности, неумением или страхом поставить людей, от которых ты зависим, на место, когда они пытаются сделать тебя марионеткой. Добьешься победы - будут уважать другие.

Я шагал к своим вершинам в разноцветных «колхозных» ботинках, в которых приехал в Алма-Ату. Я долго ходил кандидатом в студенты, меня исключали из института, в театр не принимали... Зато сейчас у меня нет «одышки». То, что я сейчас имею, - это результат, если хотите, компенсация за те трудные годы.

Вспоминаю Михаила Ульянова - он для меня идеал человека и актера. Поступать в Щукинское театральное училище Ульянов приехал из Омска в кирзовых сапогах. Своим трудом, своим отчаянием, своей жесткостью и неистовым темпераментом этот русский мужик «порвал» всех на своем пути и стал великим актером. А я - казах от земли. Я знаю, что такое сбор урожая, что такое овечий кизяк. Это знание помогало мне выстоять и не сдаваться.

Мой первый режиссер

После школы я мечтал выучиться на горного инженера. В Кентау, с его рудниками, это была самая модная профессия. Поэтому поначалу документы я подал в столичный горно-металлургический институт. Но там огромный конкурс, среди поступающих - почти сплошь отличники, а у меня с математикой нелады. И я, не начав еще сдавать экзамены, перекинул Документы на агрономический факультет Алматинского сельскохозяйственного института. Не поступил. Пришлось возвращаться в Кентау. Год зарабатывал младшим рабочим в геологоразведочной партии. Если бы мать, сама не знавшая ни слова грамоты, не уставала повторять: «Учись, балам», я бы, возможно, и не поехал никуда, остался бы в Кентау или вернулся в аул и пас бы там баранов. Но мать стала готовить меня в дорогу еще с осени. Зарплату в хлебопекарне, где она работала, большей частью выдавали продуктами, и она долгие месяцы по крупинке собирала белую муку. В 1955 году мы с Райымбеком Сейтметовым, который тоже «срезался» в зооветеринарном, снова засобирались в столицу. Мешок с мукой к тому времени был уже полным, и мы с Райымбеком, чтобы заработать мне на дорогу, пошли с ним на базар. Помню, страшно стеснялись торговать, тогда это осуждалось, но, к счастью, подул сильный ветер, все лицо у нас было засыпано мучной пылью, и знакомые, если даже и проходили близко, не узнавали нас.

Первый свой абитуриентский год мы болтались по разным общежитиям -то в КазПИ, то в зоовете, то в сельскохозяйственном, а в этот раз кто-то из аульных сунул нам записку с адресом своих дальних родственников.

Это оказалась семья покойного министра легкой промышленности. Его вдова с тремя детьми и каким-то родственником-студентом жила в самом центре - в одном из знаменитых «косых» домов, построенных в свое время для столичной элиты. Их соседями были Куляш Байсеитова, Ахмет Жубанов, Абдильда Тажибаев, министр здравоохранения Каримбаев... Но нам до хорошо одетых мужчин и женщин, которых мы видели каждое утро, и дела не было. Мы с книжками в руках бежали в парк готовиться к экзаменам...

Тургангуль - апай, хозяйки приютившей нас квартиры, давно уже нет в живых. Я очень жалею, что не успел, вернее, не догадался поблагодарить ее за то, что гостеприимный ее дом стал для нас стартовой площадкой в чужом городе. Понятия о гостеприимстве у нас с Райымбеком были чисто аульными, и мы, простецкие парни, два месяца не только жили в ее квартире, но и без всяких угрызений совести садились за стол.

Документы я снова отнес в сельскохозяйственный. Экзамены сдал не так уж и плохо - на четверки, но опять же надежд было мало. А я до дрожи в коленках боялся возвращения домой. Позор был подобен смерти, да и очень уж хотелось зацепиться в Алма-Ате. Она мне понравилась, все здесь было в диковинку - горы с растущими у подножия елями, множество людей на улицах...

Однажды, когда я, горестно размышляя, куда податься, если не поступлю - уж не утопиться ли сразу, шел по улице, на глаза попалось объявление: «Актерский факультет консерватории готовит актеров драмы и кино». «Разве кино тоже учатся?» - мелькнуло в голове.

Первым в консерваторию поступил Райымбек Сейтметов, провалив экзамены в зоовет. Молодой в ту пору режиссер Аскар Токпанов, по инициативе которого и открылось в консерватории актерское отделение, был от моего земляка в таком восторге, что называл Райымбека будущей надеждой казахского театра. А узнав однажды, у кого он живет, напросился в гости. И шустрый Сейтметов устроил «прием» для своего покровителя. Добрейшая Тургангуль-апай была столь тактична, что предоставила свою квартиру в наше распоряжение, а сама ушла к знакомым.

В перерывах между питием шампанского, которым мы угощали Токпанова, он вдруг заметил меня: «Это что за парень?». И без перехода: «А не хочешь пойти учиться на актера?».

- Не знаю... Я вообще-то приехал учиться на агронома.

- Ничего страшного не произойдет, если в Казахстане будет одним агрономом меньше.

И, не спрашивая моего согласия, велел Райымбеку готовить меня к вступительным экзаменам на актерский факультет. У меня выбора не было - в сельскохозяйственный я явно не проходил по конкурсу. А мать подвести не мог. «Какую угодно, пусть хоть собачью, но ты должен приобрести профессию», - твердила она. И как в воду глядела. Я и в самом деле нашел себе «собачью» профессию. Актеры ведь тоже всю жизнь сдают экзамен на верность театру, тоже ищут, вынюхивают, пробуют на зуб тот образ, с которым должны выйти к зрителю.

Райымбек, первый в моей жизни режиссер, готовил со мной клятву Олега Кошевого. Как же мы с ним жестикулировали и кричали! И вот он повел меня на экзамен. В маленькой комнатке за столом сидело несколько человек. Я, нещадно бия себя в грудь, стал выкрикивать: «Я! Олег! Кошевой!». В общем, плохо читал. Даже не знаю, почему меня сразу не выгнали. Одноглазый дядька, который, видимо, был там за главного, кривился так, словно хлебнул прокисшего кумыса.

Потом Токпанов велел мне сыграть этюд без слов. Якобы я готовлюсь к экзамену и вдруг слышу шуршание: это по комнате бегает мышь. Я беру октау - скалку - и тихо-тихо крадусь за ней. Бац - ударил! Мышь убежала, зато на полу валяются осколки хрустальной вазы. А тут мать с работы возвращается...

Этюд, видно, получился еще хуже, чем монолог, потому что один из сидевших за столом (как я потом узнал, заведующий вокальным отделением консерватории профессор Бекен Жлысбаев) сказал: «Парень, кажется, поступает в сельскохозяйственный? Ну и пусть идет туда. Зачем он здесь?!».

И тут дал знать о себе дух моего покойного деда Ыскака Прадара. Он, как всегда, кинул мне спасательный круг. Одноглазый человек (им оказался сам академик Ахмет Жубанов) вдруг проявил ко мне благосклонность:

- Пусть попробует силы во втором туре.

Слово академика было законом - остальные ему не перечили.

На втором туре я был чуть лучше, но опять же «не фонтан». В общем, оказался в итоге за бортом. И тут опять спасательный круг. По приказу Министерства культуры пятерых абитуриентов, и меня в том числе, взяли на актерский факультет в качестве кандидатов.

О стипендии и месте в общежитии не могло быть и речи, зато я остался в Алма-Ате! Жил на одной квартире с Макаем Нуркасовым - старостой курса. Он уже отслужил в армии, был лет на шесть-семь старше нас. Ко мне он относился как к младшему брату. И кормил за свой счет, и вещи свои давал носить. Первую зиму в Алма-Ате я, например, проходил в его плаще.

Считаю, что именно «кандидатское» звание помогло мне в дальнейшем завоевать все сегодняшние титулы. Чтобы стать студентом, я должен был учиться в два раза интенсивнее, чем остальные, знать и уметь больше, чем они. Первый семестр закончил круглым отличником, но все еще кандидатом, потому что никто из первокурсников не успел разочароваться в актерской профессии. Зато в конце года ушли сразу восемь человек. Так что на второй курс я пришел полноправным студентом.

Наш курс, как говорят, получился самым отборным за всю историю существования актерского факультета. Из 35 поступивших до дипломного спектакля дошли только девять человек, и все впоследствии стали народными артистами. Это Фарида Шарипова, Райымбек Сейтметов, Нукетай Мышбаева, Сабит Оразбаев, Бекен Имаханов... Еще один мой талантливый однокурсник артистом не стал, зато Оспанхан Аубакиров снискал славу первого сатирика Казахстана. Мы с ним, кстати, делали в консерватории стенную газету «Актер». Я рисовал шаржи на педагогов, а он писал к ним эпиграммы. Когда Оспанхан дарил мне свой первый сатирический сборник, он его так и подписал: «Ровно половина здесь - результат твоего остроумия».

У себя в ауле я скрывал, что учусь на артиста. Эту профессию у нас не жаловали. Я и сам, пока не поступил в консерваторию, презирал актеров. Считал, что у этих легкомысленных людей на уме одни той. Поэтому дома всем говорил, что поступил в сельскохозяйственный. Профессия агронома считалась у нас почетной. Люди, давая мне суюнши, хлопали по плечу и говорили: «Молодец!». Правду знала только мать - ее ведь не обманешь. Когда аулчане все же прознали, где я учусь, не могли скрыть разочарования. Так и говорили: бедолага, теперь твой удел - смешить людей. Уж лучше бы ты стал бригадиром в колхозе или, на худой конец, выучился на тракториста, и то был бы какой-то прок в хозяйстве.

Особенно огорчился дядя Касым, младший брат отца: «Эх ты! Не ожидал от тебя. Давай бросай это дело и поступай в какой-нибудь приличный институт».

Чтобы успокоить его, я после третьего курса поступил заочно в КазГУ на филологический. Там я, видимо, числюсь студентом по сей день, потому что с того раза больше никогда не переступал порог филфака. А вот актерский факультет все же не бросил Сделал я это наперекор всем. Натура такая - раз уж взялся за что-то, значит, пойду до конца.

Дядя Касым не то чтобы простил меня, скорее, смирился, когда я стал народным артистом республики. «Все, теперь уже поздно тебя отговаривать», - обреченно произнес он. А когда я получил звание народного артиста СССР, дядя устроил праздник. У меня камень с души упал - я ведь чувствовал себя очень виноватым перед человеком, который заменил мне отца.

То, что приобрел профессию на всю оставшуюся жизнь, я осознал лишь на третьем курсе, когда сыграл главную роль в преддипломном спектакле «Коварство и любовь» Шиллера. Роль Фердинанда была моей первой удачей. Я мнил себя звездой местного масштаба, стал обретать внутреннюю и внешнюю форму, сам себе казался высоким, стройным, симпатичным парнишкой. На меня стали обращать внимание девушки. Студентка вокальногофакультета Майра Айманова подарила сборник стихов Гете. И вдруг меня исключают из 

консерватории!

Я был в Усть-Каменогорске на съемках фильма «На диком бреге Иртыша», когда моя будущая жена - та самая Майра Айманова - написала мне об этом. Я не стал расстраиваться: в кармане лежала справка-освобождение от занятий на 20 дней, подписанная министром культуры.

Но ректору консерватории Куддусу Кожамь-ярову, как выяснилось, справка была не указ, потому что он водил дружбу с самим Юсуповым, тогдашним первым секретарем ЦК Компартии Казахстана. Ректор, оказывается, так и заявил министру: «Дисциплина - прежде всего. Или я, или студент Ашимов».

Как я ни пытался доказать, что за мной никаких грехов, кроме съемок в кино, нет, он выгонял меня из кабинета со словами: «Можешь и дальше сниматься!».

Два года я проболтался неприкаянным. Самолюбие и стыд не позволяли вернуться в аул, а потом я настырный. «Чем ты хуже других?!» - кричал мне внутренний голос. Но другие оставались студентами, а я ...

Картина «На диком бреге Иртыша» уже шла на экранах, я снялся в эпизодических ролях и в других фильмах. Появилось пусть маленькое, но все же признание. В те годы были в моде встречи актеров со зрителями. Помню, на одной из таких встреч в Караганде меня посадили в ЗИЛ с открытым верхом. Музыка, аплодисменты, машина делает полный круг по стадиону... Я чувствовал себя нужным, не случайно пребывающим в этом мире человеком.

При этом я был почти бичом и бомжем. Днем нахально, вроде как вольнослушатель, ходил на занятия в консерваторию, а в полночь залезал в окно общежития к однокурсникам. Когда ректор Кожамьяров каким-то образом узнал об этом, коменданту здорово попало, его чуть с работы не выгнали.

В один из таких дней, когда я не знал, где вечером приклоню голову, получил повестку из военкомата. Прошел комиссию, мне уже велели готовить ложку-кружку. Кто знает, как повернулась бы моя судьба за три года службы в армии? Доигрывая роль вольнослушателя, я снова пришел в консерваторию. Педагог, напуганная приказом ректора не пускать Ашимова за порог, выгнала меня. В расстройстве я слонялся по коридору. И тут меня увидела заведующая учебной частью Елена Ильинична Масалович.

- А что это ты с обритой головой ходишь? -удивилась она.

- Да вот, - говорю, - в армию забирают.

- Как?! А учеба? Ну-ка зайди!

Услышав мою горестную историю, она написала справку, что я студент третьего курса консерватории и начальную военную подготовку прохожу в вузе. Когда я показал ее военкому, тот разразился трехэтажным матом: «Мать-

перемать! - орал он. - Что ж ты людям голову морочил?! Пошел вон отсюда!». Я сыграл под дурачка. Дескать, плохо владею русским языком, не понимал, что от меня хотят, и опрометью кинулся из военкомата.

В вузе меня восстановили через год. Вот так мне в очередной раз помогли Всевышний и дух деда Ыскака Прадара.

Ботиночки со скрипом

Мне в жизни везло на хороших людей, как мужчин, так и женщин, - щедрых, великодушных, благородных. Но Майра, моя первая супруга, и среди них стоит особняком. Не будь она такой, не было бы и нашей с ней семьи.

Однажды она пригласила меня к себе домой. Это был убийственный день! На мое несчастье, мать Майры приготовила дунганскую лапшу. Я, как многие аульные парни, и так стеснялся садиться за стол при посторонних. Пока, бывало, раздумывал - протянуть руку за хлебом или нет, все уже заканчивали трапезу, а тут передо мной полная тарелка неизвестной мне лапши. Как ее есть? Пытаюсь поддеть вилкой - ускользает обратно в тарелку, сорпа брызжет в лицо! Я то бледнел, то краснел, но и Майра, и ее родители «не замечали» этого. Правда, когда мы решили пожениться, именно мать Майры была против.

- И откуда этот колхозник свалился на нашу голову? - причитала она. - Ты посмотри, Майра, какие у него ботинки!

Ботинки у меня были комбинированные – черно-белые. Я думал, шикарные, а они, оказывается, с головой выдавали мое плебейство.

...Но я забежал немного вперед. Вам, наверное, будет интересно узнать историю моей женитьбы. У меня ведь до сих пор спрашивают, как это я умудрился отхватить в жены дочь самого Айманова.

Майра - студентка вокального факультета - шла курсом ниже меня. В консерватории в те годы училось не так уж много народу, так что все друг друга знали хотя бы в лицо. До сих пор не понимаю, чем мог ее привлечь такой неотесанный деревенский парень, как я, но она меня сразу выделила. Об этом я узнал от ее однокурсника, с которым недолго делил комнату в общежитии.

А мне она не очень нравилась. Я вообще ко всем городским девчонкам относился с предубеждением - фифочки, да что они умеют делать по дому? Поэтому взглядов ее влюбленных не замечал, на доброжелательные приветствия ответил тем, что принял Майру за своего в доску «парня». Через нее, например, я пытался передавать записки молоденькой выпускнице хореографического училища (оно располагалось на втором этаже консерватории). Очень красивая была девочка. Сам я подойти к ней не мог - смелости не хватало. Но роман с ней не завязался: Майра то найти не могла балерину, то встречала, но «забывала» отдать записку. А потом девочка, похожая на тростиночку, уехала в Москву, и больше я ее не видел. Слышал только, что сильно болела и рано умерла.

Отношения с Майрой стали завязываться в конце 1956 года. На студенческом новогоднем балу я пригласил ее на танец. Она смотрела на меня такими преданными глазами, что я сам не заметил, как пригласил ее на свидание Майра оказалась простой, совсем неизбалованной девчонкой. До этого я думал: как же мы с ней будем общаться, если она казахским владеет, как я русским? Ведь кроме «здрасьте», «дай хлеб» и «куда пошел?» я ничего и сказать не мог Но для влюбленных, оказывается, язык - не преграда. Когда мы поженились, Майра благодаря моей матери заговорила на казахском не хуже меня самого.

На всю оставшуюся жизнь

Душа у нее была открытой и честной, а характер - железным. Она полюбила меня с первого взгляда и на всю жизнь Я же ее, признаюсь, больше уважал, чем любил, - за цельность натуры Такое качество редко встретишь даже у мужчин. В этом Майра схожа с моей матерью Тажихан. Оставшись в 23 года одна, мать так и не вышла замуж. На первый взгляд казалась очень кроткой и тихой, а на самом деле - властная и волевая натура, все свои чувства брала под контроль.

Чья Майра дочь, я вообще поначалу не знал, да и ее фамилия мне мало о чем говорила. В кино ее отец еще не успел прославиться, а в театре у него тогда начались проблемы. Мы сначала думали, что она дочь Каукена Кенжетаевича Кенжетаева, потом - сестры ее матери Шары Жиенкуловой. Оказалось, что Майра им обоим - родная племянница. Когда Аймановы, Шакен и Хадиша, уезжали на гастроли, то Майра вместе с младшим братом Муратом оставалась у тетки - танцовщицы Шары. Вот отсюда и пошли позже разговоры, что Аймановым она якобы неродная.

Новый 1957 год наша компания встречала у Аймановых. Родители Майры ушли к своим друзьям. Перед уходом Хадиша-апай, ее мать, увидела мои знаменитые черно-белые башмаки. Они ее шокировали. «Кого ты выбрала в женихи?» - упрекнула она дочь. Она мечтала видеть ее мужем подающего большие надежды молодого композитора. Майра на советы матери обратить внимание на перспективного жениха отшучивалась: «Но он же ниже меня ростом! Как я буду смотреться рядом с ним?».

Незадолго до этого новогоднего вечера, кстати, был такой случай. Мы, джамбулские, решили вместе отпраздновать 7 ноября. На встречу земляков я взял с собой Майру. Было очень весело, мы много танцевали, шутили, смеялись. В какой-то момент выпитое вино ударило мне в голову, и я уснул там, где свалился, никакими силами невозможно было меня разбудить Майра, зная, что дома ее ждет скандал, не оставила меня, всю ночь просидела рядом. Когда она под утро вернулась домой, мать влепила ей пощечину.

А в мою комнату (я снимал угол в Тастаке) ворвался наутро молодой композитор. Бесцеремонно растолкав, стал допрашивать «Где Майра?!».

- Дома, наверное, - ответил я миролюбиво.

Мой тон, видимо, сбил всю его агрессию, он как-то растерянно присел у моего изголовья, сказал, что я увожу его мечту, но расстались мы друзьями.

Сейчас молодые легко говорят «люблю». Мы с Майрой ни разу не сказали друг другу этого слова, хотя после того новогоднего бала в консерватории все свое свободное время проводили вместе. Она мне нравилась все больше и больше. И моим друзьям Майра тоже пришлась по нраву. Они стали называть ее женге или курдас - ровесницей - задолго до нашей свадьбы Шамши Калдаяков, тогда еще никому не известный студент консерватории, посвятил нам «Кыз сагынышы» - одну из первых своих песен.

О том, что мы поженимся, у нас с Майрой был уговор задолго до свадьбы. Когда я объявил об этом родственникам, все, кроме матери, которая всегда и во всем поддерживала меня, стали отговаривать. «Рано, - говорил дядя Касым. - А потом, что такое артистка? Это вертихвостка. С нас хватит и одного артиста».

Осенью 1958 года ее родители уехали в Москву на декаду казахской культуры и искусства И мы с Майрой ... стали жить вместе. Она оказалась великолепной хозяйкой. А по-другому, оказывается, и быть не могло. Родители целыми днями пропадали в театре, на Майре были и магазины, и уборка, и готовка, и стирка, и воспитание младшего брата Мурата. С шести лет она стояла в хлебных очередях. Однажды потеряла карточки. Домой идти боялась: суровая мать могла и побить, ведь вся семья на целый месяц осталась без хлеба. Рыдающую Майру случайно увидела знакомая Аймановых - оперная певица Нина Константиновна Куклина-Врана. Она и привела ее домой.

Из-за того, что все хозяйство Майра с малолетства вела сама, она и в школу пошла поздно - в девять лет. В классе была выше всех и очень стеснялась этого. Отсюда и возникла потом ее легкая сутулость.

Позже и я, благодаря Майре, смог без оглядки отдаться работе. Как только мы поженились, она стала жить моей жизнью. Была заботливой женой, идеальной матерью, послушной невесткой, а еще критиком и суфлером своего мужа-актера. Спать мне не давала, пока я ей наизусть не пересказывал роль, с которой мне предстояло выйти на сцену.

В начале 1959 года я попросил у родителей Майры ее руки. Шакен Кенжетаевич был не против. Он очень любил дочь, поэтому только и сказал: «Ты у меня умница. Что ж, выходи, раз решила». Мать, конечно, вовсе не хотела видеть меня своим зятем, но куда деваться, если сам Айманов уже благословил. 14 марта 1959 года состоялась наша свадьба.

Мой дядя Касым и отец Майры оплатили ресторан. На мне мой единственный костюм, только рубашка и галстук новые, на Майре - скромное белое платье и фата, сшитые ее матерью. Приехали человек двадцать моей родни. Моя мать среди ухоженных и холеных городских женщин казалась почти старухой. Ее все почтительно называли апа, а потом выяснилось, что она моложе многих. Надо отдать должное: Тажихан, неграмотная деревенская женщина, умела в любом обществе держаться с тихим достоинством. За сдержанность в словах и жестах, за мудрость, с какой она принимала жизнь, Шакен-ага очень уважал свою кудаги. Когда она бывала в его доме, он не знал, куда ее усадить.

Мне кажется, в Майре я интуитивно угадал тип своей матери. Такая же преданная мужу и семье. Поэтому они и стали близкими подругами. Мать всегда была на стороне Майры, когда у нас случались семейные ссоры. А Майра, бывая в заграничных командировках, в первую очередь искала наряды не для себя, а для свекрови. Мать, например, очень любила белые туфли без каблуков - типа нынешних балеток. И Майра, сбиваясь с ног, искала их по всем магазинам.

Было на нашей свадьбе еще с десяток друзей - моих и Майры, а все остальные гости - друзья Айманова: Мухтар Ауэзов, Сабит Муканов,

Габит Мусрепов, Евгений Брусиловский, братья Абдуллины, молодой Ермек Серкебаев, актеры казахского и русского театров драмы... Их усадили на почетные места, а мы, молодые, разместились где-то у порога. Короче, свадьба была наша, а веселье - их, алматинской элиты. Так тогда было принято - к почетному месту нужно было двигаться постепенно. Гости, не обращая на нас никакого внимания, веселились от всей души. Шара, тетя невесты, танцевала, а братья Абдуллины и Ермек пели, казалось, не для нас с Майрой, а для них. Потом гости, вдруг вспомнив, кто здесь гвоздь программы, поставили нас с Майрой в круг, чтобы мы с ней прошли тур вальса.

На следующий день после свадьбы я забрал свою молодую жену и ушел с ней жить в Тастак. Екатерина Сидоровна, квартирная хозяйка, у которой я с друзьями снимал времянку, выделила нам с Майрой отдельную комнатку в доме, где жила сама. Шакен Кенжетаевич не мог сдержать слез, увидев дочь с чемоданами у двери: «Майкоза (так он называл свою любимицу), как мы теперь без тебя?». А меня упрекнул: «Неужели тебе тесно в четырехкомнатной квартире?». Но я не мог оставаться у тестя - гордость не позволяла. К тому же не мог представить, как буду с Шакеном Кенжетаевичем топтаться у двери ванной или туалета. Стеснялся я его до жути.

17 марта мы пришли в гости к родителям Майры. Хадиша-апай с порога подозрительно уставилась на живот дочери. Пришлось признаваться, что согрешили мы до свадьбы. «Как ты могла?!» - гневно возвысила голос Хадиша-апай. И потом еще долго не разговаривала с дочерью.

В конце апреля я перевез мать из Кентау в Алма-Ату. В комнатке, которую мы снимали у Екатерины Сидоровны за пять рублей в месяц, стало тесно, и мы переехали на другую квартиру. В конце 61-го, как раз под Новый год, сдавали двухэтажный дом для работников «Казахфильма». Мне как штатному сотруднику (на киностудии я работал с 1959 по 1964 год) выделили жилье. Когда я впервые вошел в эту квартиру, мне казалось, что проживу здесь всю жизнь Это был, по моим представлениям, самый настоящий дворец. Полторы комнаты, а еще отдельные ванная, туалет, кухня!

Потом, в начале 70-х переехав в трехкомнатную квартиру на проспекте Ленина, подумал, что попал в рай. Увы! Эта квартира оказалась несчастливой для моей семьи. Здесь ушли из жизни моя жена и два моих старших сына. Оставаться там после всего этого было невыносимо тяжело. Тогдашний аким города, услышав о моих несчастьях, выделил четырехкомнатную квартиру в новом доме. Но я и ее потом оставил - с годами потянуло к земле, захотелось, просыпаясь по утрам, видеть деревья и цветы, посаженные моими руками. И я купил особнячок в предгорьях Алма-Аты. Вот так, соразмерно с профессиональным ростом, росли и мои потребности в комфорте.

...Но я отвлекся от нити моей жизни. Дети у нас с Майрой пошли сразу. В августе 1959-го у нас родился Мади, в июне 61-го - Саги. Тесть как-то даже пошутил над дочерью: «Наверное, хочешь стать матерью-героиней?». Эти слова нас будто отрезвили.

Рожать детей мы с тех пор перестали, о чем я сейчас очень жалею. Нам с Майрой нужно было не меньше пятерых ребятишек.

Эта женщина была создана для меня. Внешне крупная, чуть ниже меня ростом, сильная и стойкая, а в душе - сама мягкость и доброта. Ее любимый тост на всех застольях: «За здоровье наших мужей. Без них мы - никто».

Жили мы небогато, зато душа в душу. День за днем, год за годом я познавал свою жену. Такие мелочи, как бытовые неурядицы, Майру, казалось, мало удручали. Мне она создала все условия для профессионального роста. «Главное - ты и твоя работа,- говорила она. - На тебе все держится».

А ведь на самом деле было не так. Если бы она захотела, могла бы сделать карьеру и в оперном театре, и сниматься в кино, ведь и отец, и мать ее были актеры. А для Майры, хоть и пела она ведущие партии в оперном театре, на первом месте стояли семья и мое творчество. Не помню, чтобы она просила меня помочь ей по дому. И продукты сама носила с базара и из магазинов, и на собрания в школу тоже ходила сама, и деньги какие-то старалась заработать. Когда мы только-только зажили своим очагом, я снимался в кино, подрабатывал на дубляже, ночами разгружал вагоны с саксаулом, была еще и стипендия, но все равно концы с концами сводились туго. Если в доме не оставалось ни копейки, бегали в комиссионку сдавать свадебные подарки -хрустальные фужеры и вазы.

Одевалась Майра всю жизнь очень просто и непритязательно, но однажды собрала подаренные ей когда-то ювелирные украшения и заказала из всех этих колец и сережек ожерелье. Получилась удивительно красивая, изысканная вещь. Когда у Мади родилась дочка Нуриля, Майра сказала, что это колье будет фамильной реликвией, которую она передаст по наследству нашей старшей внучке, когда та выйдет замуж.

Гости в нашем с ней доме не переводились никогда. Причем это были не только наши друзья, но и ее отца. Шакен Кенжетаевич сразу после замужества дочери ушел из семьи и стал жить отдельно (Майра служила спасительным мостиком, соединяющим супружеские берега отца и матери). А поскольку Майра замечательно готовила, то всех своих гостей ее отец приводил к нам. И сам я мог ввалиться с друзьями в час ночи или в три - Майра вскакивала и начинала хлопотать у плиты.

Чаще всего на столе появлялся ее фирменный плов. Она его готовила за сорок минут - я специально засекал время. Вполне возможно, что именно благодаря этому плову она и завоевала мое сердце. Как-то, еще студенткой первого курса, Майра пришла без приглашения в Тастак, где я жил с друзьями, на мой день рождения. Принесла с собой бутылку вина, мы ее быстро распили, и наш аппетит, а есть нам в то время хотелось всегда, разыгрался с невиданной силой.

- Давайте-ка, я приготовлю вам плов, - предложила Майра.

Мы быстро сбегали в ближайший магазин, купили все, что нужно, но у нас не было казана. Что делать? Майра, недолго думая, побежала к нашей хозяйке, выпросила у нее ведро и приготовила в нем отменный плов.

Она была для меня и умным другом, и любящей женой, а временами я чувствовал себя словно бы ее сыном, настолько терпеливо относилась она ко мне. Родись мы с ней пораньше, из Майры получилась бы хорошая байбише, с токал жила бы без скандалов. Я не отрицаю, ревность у Майры была, но слез и истерик, в общем грязных «бабских» скандалов, не устраивала никогда. Этим она напоминала мне мать Абая - благородную байбише Улжан.

Бывало, мы с Майрой ссорились, не разговаривали друг с другом несколько дней. Поводом служили мои увлечения на стороне. Что там говорить, соразмерно с популярностью рос и успех у женщин. Их не надо было завоевывать, сами висли на шее. Но Майра раз и навсегда поверила мне, когда я после очередного выяснения отношений сказал ей: «Запомни, другие входят в мою жизнь, не задевая душу, я их даже в лицо не запоминаю, а ты у меня одна-единственная на всю жизнь».

Она простила меня даже тогда, когда доброхоты сообщили ей о романе с женщиной, от которой у меня родился сын. Подружкам своим, которые жалели ее, сказала, как отрезала:

- Он мой на всю жизнь!

 

Источник: mylibrary.kz

 

ДЛЯ СПРАВКИ:

Асанали Ашимов оставил неизгладимый след в казахстанском и мировом искусстве, снявшись более чем в 30 кинопроектах и создав около 50 театральных образов. Его карьера в кино началась с триумфа "Атамана", за которым последовала роль Бекежана в "Кыз-Жибек", продемонстрировавшая его талант в изображении сложных отрицательных персонажей. Особое место занимает его "чекистская тетралогия", ставшая классикой, а в поздний период он воплотил глубокие философские образы, такие как Чингисхан и одинокий старик. Ашимов также проявил себя как режиссер, сняв значимые ленты. С 1963 года он был ведущим актером Казахского драмтеатра им. Ауэзова, где работал с выдающимися коллегами и создал множество знаковых ролей. Помимо актерской деятельности, он преподавал в Академии искусств. Несмотря на личные трагедии, включая потерю двух сыновей, Ашимов нашел силы для возрождения, обретя счастье в новом браке и став отцом в зрелом возрасте. Он ушел из жизни в 88 лет, оставив богатое творческое наследие, звания и книги, а президент Токаев отметил его способность "возвышать национальный дух".

Асанали Ашимов скончался на 89-м году жизни 21 декабря 2025 года.

 

ФОТО:  коллаж rus.azattyq-ruhy.kz

 

 

 

---

---

---

---