Мейерхольд изменил театр ХХ века. За что его расстреляла советская власть?

Фигура Всеволода Мейерхольда не имеет аналогов в истории российского театра. После ареста и расстрела имя режиссера, гремевшее по всей стране и за ее пределами, было вымарано из публичного пространства и забыто на десятилетия.

Прямых свидетелей его спектаклей уже давно нет в живых. Из архивов режиссера уцелели лишь те, что успели спрятать его ученики. Все записи очевидцев, сохранившиеся эскизы, письма и критические очерки — лишь отзвук реальной творческой деятельности Мейерхольда. «Лента.ру» вспоминает невероятный путь великого режиссера в рамках проекта «Жизнь замечательных людей».

Середина 1920-х. Здание ГосТиМа (Государственный театр имени Вс. Мейерхольда, драматический театр, существовавший в Москве в 1920–1938 годах) на Триумфальной площади производит впечатление одновременно пугающее и манящее. Пугающее — из-за неопрятного и облупленного фасада, какого-то ощущения недостроенности, отсутствующих окон. Манящее — потому что внутри пишется история театра.

На ГосТиМе висят афиши спектаклей, по форме и содержанию напоминающие политические агитплакаты: «Даешь Европу!», «Рычи, Китай!», вызывающее «Горе уму» вместо классического «Горе от ума»

Внутри все тоже совершенно не похоже на привычное театральное убранство. Сценические конструкции с лесенками и мостками обнажены перед зрителями, занавес отсутствует, вместо него — голая кирпичная стена.

Ученик Мейерхольда Александр Гладков описывал это так: Во всем этом была новая эстетика времени, кислород и озон дыхания революции, ритм прекрасных двадцатых годов, годов нашей молодости, молодости нашего поколения.

Здание театра оккупировала молодежь, студенты, рабфаковцы, курсанты. В их глазах разменявший пятый десяток Мейерхольд был настоящей звездой, которую они носили на руках. Для юного театрально-режиссерского сообщества он был тем же, чем Владимир Маяковский — для молодых поэтов, а Казимир Малевич — для художников.

Впрочем, художники и композиторы Мейерхольда тоже боготворили — при нем их работа в театре перестала быть второстепенной.

На репетиции Мейерхольда в ГосТиМе, которые режиссер превращал, как он называл это, в «уроки мудрого мастерства», рвались самые известные представители мира искусства.

Гладков среди его слушателей называет таких видных деятелей культуры, как Бертольт Брехт, Антуан де Сент-Экзюпери, Нурдаль Григ, Секи Сано, Луи Арагон.

- Только современники славы Мейерхольда могут представить себе ее масштаб. В Москве двадцатых годов имя его повторялось беспрерывно. Оно мелькало с афиш, из газетных столбцов, почти с каждой страницы театральных журналов, из карикатур и шаржей «Крокодила», «Смехача» и «Чудака», оно звучало на диспутах в Доме печати, с академической кафедры ГАХНа, в рабфаковских и вузовских общежитиях, в театрах пародий и миниатюр, -  Александр Гладков, «Мейерхольд.

Ради этой славы Мейерхольду пришлось многим пожертвовать, вплоть до свободы и жизни. И этой славы он достиг через трансформацию, как театра, так и самого себя.

Станиславский ему верил

Карл Казимир Теодор Эмильевич Майергольд родился в Пензе 9 февраля 1874 года в семье владельца винзавода, перешедшего в лютеранство выходца из старинного еврейского рода немецкого происхождения. Первая масштабная перемена в жизни Карла Казимира наступила в 21 год, когда он учился на юридическом факультете Московского университета. В июне 1895-го он принял православие и новое имя, став Всеволодом (в честь русского поэта Всеволода Гаршина) Мейерхольдом.

Сменил он не только имя и веру, но и образование — Всеволод перевелся с юридического факультета Московского университета в Театрально-музыкальное училище Московского филармонического общества, в класс Владимира Немировича-Данченко.

Возможно, молодой человек еще не понимал, что выбор этот повлияет на всю его дальнейшую судьбу. Поменяв свою жизнь, он внезапно оказался в эпицентре зреющей художественной революции.

Как раз в это время именитый драматург Немирович-Данченко совместно с режиссером Константином Станиславским задумал создание новаторской, независимой, интеллектуальной и высокохудожественной сцены — Московского художественного театра. В 1898 году Мейерхольд сдал в училище последний экзаменационный спектакль. Вот как об этом писал его учитель:

- Мейерхольд — явление исключительное… Лучшим качеством его сценической личности является широкое, разнообразное амплуа. Он переиграл в школе более 15 больших ролей — от сильного характерного старика до водевильного простака, и трудно сказать, что лучше. Много работает, хорошо держит тон, хорошо гримируется, проявляет темперамент и опытен, как готовый актер, - Владимир Немирович-Данченко «Мейерхольд», Николай Волков.

Станиславский о начинающем актере отзывался еще более звонко: «У него есть идеалы, за которые он борется; он не мирится с существующим. Это человек идеи».

Основатели МХТ пригласили Мейерхольда в первую труппу театра. Там актер познакомился со своим кумиром Антоном Чеховым.

Играя Треплева в «Чайке» и Тузенбаха в «Трех сестрах», главных театральных хитах России на изломе веков, он сблизился с драматургом, который тоже души в нем не чаял. Их переписка, начавшаяся в 1899-м, длилась до самой смерти Чехова в 1904-м. Сошлись они в первую очередь на любви к литературе. Чехов не раз отмечал способности собеседника, уговаривал его всерьез заняться писательством.

Джокер авангардного театра

В МХТ Мейерхольд служил четыре года, но затем поссорился со своим бывшим преподавателем. Их конфликт начался с постановки пьесы Немировича-Данченко «В мечтах», которая Мейерхольду не понравилась. Отчасти из-за того, что работа воспринималась им как жалкое подражание чуткому внутреннему драматизму пьес Чехова. На чтениях «В мечтах» он сидел с «сухой физиономией», считая, что спектаклю не место в Художественном театре. Недовольству актера сопутствовало и недовольство зрителей: на премьере «В мечтах» из зрительного зала были слышны протесты, отчего руководство театра заподозрило Мейерхольда в том, что он подговорил на это публику (актер против таких обвинений протестовал).

Конфликт усугубился, когда разнервничавшийся на репетиции «Трех сестер» Мейерхольд попросил отменить показ, а после того, как его не включили в число пайщиков МХТ, актер сделал официальное заявление об уходе из театра.

С этого дня, 22 сентября 1902 года, Всеволод Мейерхольд отправился в свободное плавание, начав самостоятельную режиссерскую и актерскую деятельность

Конечно, Мейерхольд едва ли задержался бы в МХТ дольше даже без этого конфликта — по описаниям биографов, режиссер был чересчур самостоятелен, резок, вздорен, сумасброден и непредсказуем. И даже слегка деспотичен. Эта его черта во всей красе проявилась чуть позже. Впрочем, полноценно описать личность Мейерхольда в паре абзацев или даже в целом материале вряд ли представляется возможным. Характер театрального гения казался современникам непостижимым. Словом, если бы Мейерхольд оказался в колоде карт, то непременно был бы джокером.

- Мейерхольд — слишком большой и сложный человек. Взвихренная шевелюра, хрипловатый голос, быстрые, резкие движения, огромный нос — он и внешне, и внутренне был угловат, резок, неожидан. Таким же был его характер, полный своеобразных противоречий и причудливых крайностей. Александр Гладков, «Мейерхольд».

Вместе с артистами-единомышленниками, бывшими студийцами МХТ, он переехал в Херсон, где основал театр «Товарищество новой драмы». Его первой работой стали чеховские «Три сестры». Поначалу театр следовал идеям Станиславского и Немировича-Данченко, но вскоре Мейерхольд через разработку системы символистского театра принялся искать новую стилистику для своих спектаклей.

Однако провинциальная сцена не подходила для экспериментов — массовая публика сторонилась слишком экстравагантных постановок, а любителям подобных зрелищ требовалось регулярно показывать нечто новое. Поэтому «Товарищество новой драмы» выпускало премьеры одну за другой, отводя совсем немного времени на репетиции. Театр постоянно выезжал на гастроли  по России в поисках новой публики.

Условный балаганчик

Увидев успехи бывшего ученика, в 1905 году Станиславский пытался возобновить сотрудничество с Мейерхольдом, предложив ему подготовить серию спектаклей для первого в России театра-студии. Впрочем, режиссеры по-разному поняли предназначение нового учреждения: Станиславский отказывался выпускать экспериментальные постановки Мейерхольда в свет, считая, что «талантливый режиссер пытался закрыть собою артистов, которые в его руках являлись простой глиной для лепки красивых групп, мизансцен, с помощью которых он осуществлял свои интересные идеи».

- При отсутствии артистической техники у актеров он смог только демонстрировать свои идеи, принципы, искания, осуществлять же их было нечем, не с кем, и потому интересные замыслы студии превратились в отвлеченную теорию, в научную формулу, - Константин Станиславский, «Моя жизнь в искусстве».

Однако Мейерхольд уже демонстрировал на сцене не просто идеи и искания — он разрабатывал глобальную концепцию, которая шла вразрез с тем, чем занимался Станиславский и весь МХТ.

С именем Мейерхольда того периода прочно связан термин «условный театр», который он принялся развивать, экспериментируя над символистскими постановками в петербургском Драматическом театре Веры Комиссаржевской. Нравились такие опыты далеко не всем зрителям.

К примеру, постановка «Балаганчика» Александра Блока в эстетике дель арте обернулась грандиозным скандалом: пока половина зала восторженно рукоплескала, часть возмущенных зрителей пыталась прорваться на сцену, чтобы уничтожить декорации.

Для дореволюционного театра постановка выглядела действительно необычной: элементы костюмов были сделаны из картона, актеры выходили в масках, на сцене стояло здание маленького театра с отдельным занавесом, а в определенный момент декорации поднимались в воздух. Разгромные рецензии на этот «плевок академическим вкусам» появились во всех профильных газетах на следующий день после премьеры. Впрочем, достигнутый Мейерхольдом уровень вовлеченности разгневанных зрителей идеально ложится в описанную режиссером концепцию условности.

- Условный метод полагает в театре четвертого творца — после автора, актера и режиссера; это — зритель. Условный театр создает такую инсценировку, где зрителю своим воображением, творчески приходится дорисовывать данные сценой намеки, - Всеволод Мейерхольд, «Творческое наследие Вс. Э. Мейерхольда», Александр Февральский.

Эксперименты Мейерхольда у Комиссаржевской закончились бесславно — актриса стала терять популярность, труппа оказалась на грани разорения, зрительный зал опустел. Начальница в конечном итоге попросту уволила режиссера. Впрочем, к тому времени скандальное имя Мейерхольда услышали уже в самых высоких театральных кругах, и в 1907 году его назначили главой дирекции императорских театров в Петербурге — в надежде, что казенная сцена успокоит и приручит буйного гения.

Трюк на какое-то время сработал: целых десять лет Мейерхольд без особо громких скандалов упорно трудился сразу на двух императорских сценах, Мариинской и Александринской.

Камертоном того периода для режиссера стала постановка «Маскарада» Лермонтова, которую он пытался осуществить на протяжении целых шести лет.

Мистический «Маскарад» стал самой помпезной, роскошной и дорогой постановкой Серебряного века — тысячи эскизов, пять сменяющихся занавесов, двести статистов, старинные зеркала, повернутые в зрительный зал, превращавшие публику в участников действия. Все это — на контрасте с уличными беспорядками и перестрелками, продовольственным и топливным кризисом, атмосферой упадничества и тревоги на петербургских улицах.

Премьера «Маскарада» состоялась 25 февраля 1917 года.

Он стал последним спектаклем Российской империи (ставить его, впрочем, будут и после смерти режиссера, вплоть до 1941-го) — на следующий день грянула революция, а еще через два дня отрекся от престола император Николай II.

Комиссар театра

Свержению монархии сопутствовало окончание цензуры — в воздухе витала жажда демократических преобразований.

В театральной среде разгорелась бурная дискуссия о ее дальнейшем развитии. Интеллигенция, поддержавшая Временное правительство, создала массу новых объединений — союзы режиссеров, сценических деятелей, деятелей искусств.

Мейерхольд, воодушевленный переменами, стал активным участником всех этих организаций.

Его запал не погас и после Октябрьской революции, которую интеллигенция в большинстве своем встретила с ужасом и протестами (коллективы тех же Мариинского и Александринского театров долгое время бастовали против новой власти). Коммунисты занялись вопросами искусства с первых дней правления, и уже в ноябре 1917 года все театры были переданы в ведение специального отдела.

Мейерхольд же, которому на тот момент было 43 года, одним из первых согласился стать архитектором новой пролетарской культуры

Большевистская власть обласкала Мейерхольда, а тот ответил ей еще более бурной революционной деятельностью. Став главой уже всего театрального отдела Наркомпроса, режиссер провозгласил «Театральный Октябрь» — программу радикальных реформ театрального искусства. Он призывал к масштабной политизации театра, ликвидации академических театральных структур и их замене на самодеятельные организации рабочих, колхозников и военных. Все эти инициативы могли бы показаться искренними — его прямолинейность, простодушие и тотальное неуважение к авторитетам, казалось, прекрасно соответствовали новой политике.

- Когда он вступил в партию, ему было сорок четыре года. Но на всем стиле его поведения, манере говорить, здороваться до конца жизни оставался отпечаток непринужденной простоты и товарищеской прямоты, свойственный эпохе первых революционных лет. Для рабочих сцены и всего обслуживающего персонала он был своим человеком. Если к нему в кабинет одновременно входили младший осветитель и режиссер-ассистент, то он сначала всегда выслушивал осветителя. Это не было напускным демократизмом, - Александр Гладков, «Мейерхольд».

Впрочем, современники за Мейерхольдом замечали и другую черту — страсть к шутовским, доведенным до грани абсурда перформансам. Режиссер не боялся казаться смешным и любил всевозможные позы, которые чаще всего принимал с людьми, не знавшими его близко. Часто сценой становились многочисленные, откровенно бессмысленные программные конференции и слеты. Характерным для его розыгрышей был психологический трюк, при котором он «постепенно нагнетал степени преувеличения»: начиная с серьезного заявления, режиссер доводил его до гиперболы, чтобы слушатель переставал понимать, шутит он или говорит искренне.

Мейерхольд, судя по всему, оказался апологетом постиронии задолго до того, как она стала мейнстримом.

В таком контексте все его политические инициативы выглядят совершенно иначе — особенно учитывая, что Мейерхольд также поручил создать при московских театрах «военные комендатуры». Они должны были распределять «лишних» актеров и режиссеров в провинциальные заведения. Туда же из Москвы должны были жертвовать реквизит. Из попавших под власть новоявленного комиссара театров — туда, на счастье Станиславского, не вошли академические сцены — было решено сделать 350 революционных Театров РСФСР. Первый такой театр, РСФСР-1, возглавил сам Мейерхольд. Публике свои радикальные идеи режиссер транслировал через печатный орган театрального отдела Наркомпроса журнал «Вестник театра».

Луначарский поначалу попросту отменял самые абсурдные указы Мейерхольда, но в начале 1921 года сдался и отправил режиссера в отставку. Впоследствии он объяснил это тем, что театральный гений гнул слишком уж сумасбродную и деспотичную линию.

- Идейно мы разошлись довольно резко. Всеволод Эмильевич оказался окруженным молодыми коммунистами, чрезвычайно ретивыми и страдавшими в самой острой форме болезнями левизны. Увлекающийся Всеволод Эмильевич немедленно сел на боевого коня футуристического типа и повел сторонников «Октября в театре» на штурм «контрреволюционных» твердынь академизма. При всей моей любви к Мейерхольду мне пришлось расстаться с ним, так как такая односторонняя политика резко противоречила не только моим воззрениям, но и воззрениям партии, - Анатолий Луначарский, «О театре им. Вс. Мейерхольда».

Любовь посреди антиутопии

Неугомонный Мейерхольд, перестав быть функционером, вновь переключился на театральную деятельность и стал усиленно воспитывать новых актеров. РСФСР-1 был вскоре закрыт из-за нерентабельности, но затем перерожден под множеством других наименований, в том числе как ГосТиМ — Государственный театр имени Мейерхольда. При различных театрах возникали новые мастерские, школы и курсы, и везде Мейерхольд развивал бурную деятельность, окружая себя светлейшими умами, которые впоследствии буквально и построили то искусство, которое сегодня считается советским, — как театральное, так и кинематографическое.

Прошла через его наставничество и еще одна особа, оставившая след в сердце уже самого Мейерхольда, — Зинаида Есенина-Райх, легкомысленный роман с которой перерос в большую и трагическую любовь.

С любовью всей жизни Мейерхольд познакомился случайно. Зашел по каким-то вопросам в Наркомпрос, а там в секретариате Крупской за пишущей машинкой сидела она. Ей было 28 лет, Мейерхольду — на 20 больше. И он, как настоящий продюсер, пригласил ее к себе в студию, пообещав сделать из нее лучшую актрису страны. Райх к тому времени уже успела развестись с другим символом эпохи — поэтом Сергеем Есениным, от брака с которым у нее было двое детей. Закрутив с молодой актрисой бурный и страстный роман, режиссер затем усыновил ее детей и взял двойную фамилию Мейерхольд-Райх.

Мейерхольд действительно сделал возлюбленную своей лучшей актрисой.

Райх всегда ставили на главные роли, а ее завистники и протестующие вылетали из театров Мейерхольда, как пробка из советского шампанского. Деспот на сцене, дома Мейерхольд охотно становился рабом — все делал для комфорта и блага Зинаиды. И жутко ее ревновал ко всем вокруг. Впрочем, по слухам, когда Райх устраивала тайные свидания с бывшим мужем, Мейерхольд о них знал, но терпел. Есенин после разрыва — и после того, как Зинаида стала известной актрисой, — стал искать с ней встречи, иногда мог заявиться пьяным в театр и потребовать свидания с детьми. Смерть поэта стала для Зинаиды страшным потрясением. К счастью, рядом был верный Всеволод, готовый свернуть горы, чтобы утешить ее.

Именно Райх режиссер посвятил свой последний спектакль «Дама с камелиями», который, по слухам, сильно не понравился Сталину, увидевшему в работе преклонение перед буржуазными ценностями. Постановка стала последним гвоздем в крышке гроба мейерхольдовской карьеры — а затем и самого режиссера. Но обо всем по порядку.

В преддверии беды

Театральные спектакли Мейерхольда все больше превращались в цирковые аттракционы и музыкальные концерты. В этот период режиссер ставит самые известные, провокационные, скандальные работы — «Великодушный рогоносец», «Ревизор», «Мандат», «Горе уму», «Лес», «Даешь Европу!», «Земля дыбом». В случае с «Землей дыбом» Мейерхольд обратился ко Льву Троцкому с просьбой обеспечить театр настоящей военной техникой, а получив ее, торжественно посвятил революционеру свой спектакль.

Тогда же у Мейерхольда стала проявляться практически маниакальная паранойя. Режиссер постоянно остерегался подслушивающих шпионов, причем неважно, шла ли речь о его собственной безопасности или о сохранности какой-либо творческой идеи, — злопыхатели, считал он, таились за каждым углом.

- Он постоянно видел вокруг себя готовящиеся подвохи, заговоры, предательство, интриги, преувеличивал сплоченность и организованность своих действительных врагов, выдумывал мнимых врагов и парировал в своем воображении их им же сочиненные козни, - Александр Гладков, «Мейерхольд».

Возможно, паранойю эту усиливали нападки советской прессы, отбиваться от которых провокационному режиссеру приходилось все чаще. Та атаковала его при любом удобном случае — например, когда Мейерхольд к концу 1920-х повез свой театр на продолжительные гастроли в Европу, газеты принялись писать о скором расформировании ГосТиМа. Впрочем, конфликт удалось замять — слишком уж много шума за рубежом удалось устроить режиссеру своими экспериментальными постановками.

Одним из самых известных публичных критиков Мейерхольда стал писатель Михаил Булгаков, упоминавший режиссера в ряде своих фельетонов в газете «Накануне», а еще — в «Роковых яйцах». Существует, впрочем, и версия о том, что образы главных героев своего самого известного романа «Мастер и Маргарита» Булгаков списал именно с Мейерхольда и Зинаиды Райх.

Во время одной из поездок по Европе Мейерхольд встретился с другим учеником Станиславского Михаилом Чеховым, который предложил режиссеру не возвращаться в СССР. Многие представители оставшейся после революции интеллигенции к тому времени уже эмигрировали из страны, предчувствуя новый виток репрессий и террора. Мейерхольд на такое предложение ответил, что вернется «из честности».

Чужой среди своих

В 1930-х Мейерхольд окончательно потерял всех покровителей во власти. Новому вождю пролетариата Иосифу Сталину были не нужны авангардисты и экспериментаторы — началась эпоха соцреализма, а государственный театр парадоксальным образом вернулся к имперской классике, которая нравилась диктатору. Неуживчивый, славящийся экспериментами режиссер тем временем продолжал поиски творческого пути, вести которые в новых реалиях становилось все сложнее. Его склонность (или, точнее, неотделимая черта характера) к паясничеству и шутовству в глазах номенклатуры выглядела как протест, вызов власти. Безуспешно он попытался поставить «Как закалялась сталь» Николая Островского и «Самоубийц» Николая Эрдмана — спектакли запретили к показу. Когда же Мейерхольд выпустил неожиданную «Даму с камелиями» с Райх в роли парижской куртизанки, это чрезвычайно возмутило Сталина.

В декабре 1937 года в газете «Правда» вышла статья председателя Комитета по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР Павла Керженцева «Чужой театр», ставшая приговором как ГосТиМу, в скором времени после ее выхода закрытому, так и самому Мейерхольду. В статье режиссера обвиняли в троцкизме (вспомнили посвященный оказавшемуся в опале Троцкому спектакль), политической враждебности, клевете. Все его смелые театральные эксперименты в тексте представлялись как антисоветские.

- Он сделал себя чужеродным телом в организме советского искусства. Разве нужен такой театр советскому искусству и советским зрителям? Павел Керженцев о Мейерхольде в статье «Чужой театр».

После выхода статьи в ГосТиМе прошло собрание коллектива, на котором Мейерхольд занимался самобичеванием и выслушивал от своих подчиненных обвинения в деспотизме и индивидуализме.

- Вред — я экспериментировал на глазах у зрителей. Не следует! Я не мог избежать этого. Я, конечно, затормозил ход советского театра к соцреализму, - Всеволод Мейерхольд на собрании работников ГосТиМа в декабре 1937 года.

Покаянное выступление режиссера не спасло. В 1938-м ГосТиМ был закрыт, а арест самого Мейерхольда был отсрочен лишь благодаря Станиславскому — учитель на короткое время спас ученика, взяв его к себе в оперную студию. Однако глава МХТ умер летом того же года, и Мейерхольд остался без какой-либо защиты. Постановление о его аресте подписал Лаврентий Берия, и в 1939-м режиссера схватили в Ленинграде по подозрению в шпионаже.

Его этапировали на Лубянку, затем отправили в Бутырскую тюрьму. В московской квартире Мейерхольда прошел обыск, а через несколько недель в ней была убита Зинаида Райх (официальное следствие заключило, что расправа произошла «с целью грабежа», однако скорый въезд в квартиру подчиненных Берии наводит на иные мотивы).

Режиссера, обвиненного в контрреволюционной деятельности, тем временем жестоко пытали, заставив оговорить себя. За несколько дней до расстрела он написал письмо главе правительства Вячеславу Молотову, в котором описал все ужасы пережитого насилия.

«Как же меня здесь били — меня, больного, 65-летнего старика! Меня клали на пол лицом вниз и резиновым жгутом били по пяткам и по спине. Когда я сидел на стуле, той же резиной били по ногам — от колен до верхних частей ног. В последующие дни, когда эти места были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, били по этим красно-синим кровоподтекам — и боль была такая жуткая, что, казалось, на меня лили кипяток. Я плакал и кричал от боли. А меня все били этим страшным резиновым жгутом — по рукам, по ногам, по лицу и по спине.

Истязатели специально били по старым синякам и кровоподтекам: так гораздо больнее, а ноги превращаются в кровавое месиво. В промежутках между экзекуциями следователь еще и угрожал: не станешь подписывать протоколы, будем опять бить, оставив нетронутыми голову — чтобы соображал — и правую руку — чтобы было чем подписывать, — остальное превратим в кусок бесформенного, окровавленного мяса. И я все подписывал». 

***

Всеволод Мейерхольд был расстрелян 2 февраля 1940 года. Имя режиссера было затем вымарано со страниц советской истории на несколько десятилетий.

Большой террор исполнил свое предназначение — даже обсуждавшие спектакли Мейерхольда старались лишний раз его самого не упоминать. Часть наследия мастера удалось спасти благодаря ученикам — к примеру, Эйзенштейн успел забрать у Райх и спрятать на своей даче в Кратово большой архив с записями мастера.

Впрочем, главное наследие Мейерхольда кроется не в дневниках, не в схемах мизансцен и не в замысловатых конструкциях декораций.

Настоящее наследие Мейерхольда пережило забвение благодаря его ученикам, продолжившим экспериментировать как на театральной сцене, так и в кинопавильонах. То искусство, которое партийные чиновники нарекли чужим, вредным и ненужным, продолжило развиваться у них под носом. И живет до сих пор.

Театр — самое эфемерное и хрупкое из искусств. Он либо находится в постоянной трансформации, либо умирает. Мейерхольд же дал театру пинок такой креативной силы, что его отзвуки гремят по сей день и на российских, и на мировых сценах. Поэтому и трагичная судьба режиссера для истории театра останется важнейшим сюжетом, помнить о котором стоит как деятелям и ценителям искусства, так и тем, кто пытается их контролировать.

Евгений Шульгин

---

---

---

---